Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной...
Не надо также пэй визит какой-нибудь старухе еврейке в ее шопе и сажать ее верхом на кассу, выгребая у нее на глазах дневную выручку. Но! Как говорится, мани не главное...
Вся внутренность храма была плотно застроена кельями, в храмовых банях каждый день грели воду. Посетителей - монахов и мирян - было необычайно много. Монах без устали рассматривал лица этих людей...
Предисловие к роману «История мира в 10 1/2 главах»
Свершилось. "История мира..." Джулиана Барнса вышла в твердой обложке. Впервые в России роман был напечатан в январском номере журнала "Иностранная литература" за 1994 год, и вот теперь в рамках возрожденной серии "Библиотечка "ИЛ" появилась полноценная книжка. Почти полноценная.
Дело в том, что в оригинальном издании (Julian Barnes, The History of the World in 10 1/2 Chapters, Picador), куда менее роскошном - обыкновенный paperback, - в середине главы "Кораблекрушение", которая представляет собой блистательный анализ картины Жерико "Плот "Медузы", помещается глянцевая репродукция. Единственная на 300 с лишним серых страниц и совершенно необходимая, поскольку это, по сути, часть романа, а не иллюстрация к нему. Как известно, искусство перевода состоит, среди прочего, в умении найти адекватные подлиннику культурные реалии. И здесь переводчик справился с задачей великолепно, а вот российские издатели, кажется, немного переборщили: на обложке вместо ожидаемого Жерико обнаруживается фрагмент картины Айвазовского "Девятый вал". Хотя, с другой стороны, "История мира..." недаром считается классикой постмодернизма, направления, в котором цитаты и бесконечные аллюзии (наряду с игровым переосмыслением реальности) - любимые приемы. Так что, если хотите, считайте этот своеобразный, во всех смыслах художественный "перевод" продолжением (или началом) игры, в которую превращается сам процесс чтения.
Роман действительно состоит из десяти с половиной глав, которые на первый взгляд никак между собой не связаны. Начинается все, как и положено истории мира, сначала, а именно - с Потопа. Но, несмотря на то, что в повествовании присутствуют все соответствующие сюжетные штампы - и "каждой твари по паре", и "отделение чистых от нечистых", и мотивы ответственности и справедливого (или несправедливого) возмездия, - буквально с первых слов становится ясно, что перед нами другая версия этой истории. И ковчегов оказывается не один, а несколько, и Ной предстает в несколько ином свете, а в конце главы вообще выясняется, что повествователь - ...личинка древоточца. "История - это ведь не то, что случилось. История - это всего лишь то, что рассказывают нам историки", - говорит Барнс - и выдает нам свою версию - единственное, что писатель может предложить публике, "желающей знать, откуда все пошло, жаждущей, чтобы ей объяснили мир".
Очарованный откровениями червяка, читатель готов играть в эту игру и дальше, гадая, какую же следующую главу всемирной истории можно подать с наиболее неожиданной точки зрения (хотя после личинки древоточца выбор остается небольшой - от имени инфузории-туфельки? амебы?). Не тут-то было. Во второй главе классический повествователь бесстрастно рассказывает историю захвата туристического лайнера арабскими террористами. И вдруг понимаешь, что средиземноморский лайнер "Санта-Юфимия" - тот же Ковчег и перед нами по сути еще одна репрезентация все того же сюжета. Все идейные мотивы повторены дословно: пассажиры поднимаются на борт "покорными парами", террористы сортируют заложников, отделяя "чистых от нечистых"... И далее, на протяжении всей книги, эта основополагающая тема Путешествия (с полным "джентльменским" идейным набором) так или иначе проявится в каждой главе.
Автор играет с читателем, читатель, в свою очередь, играет с текстом, обнаруживая по ходу чтения все новые сюжетные и смысловые нити, которыми главы на самом деле крепко связаны. Если поставить себе целью проследить их все, получится солидное исследование. Обнаруживать же эти бесконечные соответствия и отражения текста в тексте доставляет физическое, почти физиологическое удовольствие.
Барнсу удается говорить о жизни и смерти, об одиночестве и обреченности, о любви и ответственности, не впадая в сентиментальность, занудство и пафосность, благодаря ненавязчивой, но постоянной иронической интонации. При этом ирония у него не самоцель, а - по Эко - "метаязыковая игра, высказывание в квадрате", единственное средство говорить о том, о чем уже тысячи раз сказано, словами, которые перестали что-либо значить... "Я тебя люблю. Я снова дома, и эхо больше не передразнивает меня. Je t'aime. Ti amo (с содовой)". И ведь правда, признание в любви по-итальянски действительно смахивает на аперитив (Martini, Cinzano, Ti amo...).
Роману больше 10 лет (написан в 1989 году). Изменилось ли что-нибудь в мире за это время? Да и вообще - с тех пор, как
"в год тысяча четыреста девяносто второй
Колумб переплыл океан голубой?
...У людей прибавилось после этого ума? Они перестали строить новые гетто и практиковать в них старые издевательства? Перестали совершать старые ошибки, или новые ошибки, или старые ошибки на новый лад? (И действительно ли история повторяется, первый раз как трагедия, второй - как фарс? Нет, это слишком величественно, слишком надуманно. Она просто рыгает, и мы снова чувствуем дух сандвича с сырым луком, который она проглотила несколько веков назад.)
Даты не говорят правды... Они хотят заставить нас верить в прогресс, в неуклонное движение вперед. Но что случилось после 1492 года?
В год тысяча четыреста девяносто третий
Он вновь объявился в Старом Свете".
История бесконечно повторяет себя, от прошлого никуда не денешься, оно существует в бесконечных репрезентациях, и единственное, что с ним можно сделать, - это переосмыслить его, изменить точку зрения - и написать очередную, все ту же, историю мира - например, в десяти с половиной главах.
... Главным Waiter'ом в "Royal Hotel" [официантом в "Королевском отеле" (англ.)] был человек неприступный, строгий к гостям, взыскательный к живущим, он бывал снисходителен только к людям, привычным к отельной жизни. Новичков он не баловал и вместо ободрения - взглядом обращал назад дерзкий вопрос: "Как могут котлета с картофелем и сыр с латуком стоить пять шиллингов?" Во всем, что он делал, была обдуманность, потому что он ничего не делал спроста. В градусе поворота головой и глазами и в тоне, которым он отвечал "Yes, sir", можно было до мелочи знать лета, общественное положение и количество издерживаемых денег господина, который звал. Раз, сидя один в кабинете с открытым, окном, я его спросил, позволяют ли здесь курить. Он отступил от меня к двери - и, выразительно глядя на потолок, он сказал мне голосом, в котором дрожало негодование: - Я, sir, не понимаю, sir, что вы спрашиваете? - Я спрашиваю, можно ли курить здесь? - сказал я, поднимая голос, что всегда удается с вельможами, служащими в Англии за трактирным, а в России за присутственным столом. Но это был не обыкновенный вельможа, - он выпрямился, но не потерялся, а отвечал мне с видом Каратыгина в Кориолане: - Не знаю, в мою службу, сэр, этого не случалось, таких господ не бывало, - я справлюсь у говернора...[хозяина (от англ. governor)] Не нужно и говорить, что "губернатор" велел меня за такую дерзость конвоировать в душный smoking room [курительный зал (англ.)], куда я не пошел. Несмотря на гордый нрав и на постоянно бдящее чувство. Своего достоинства и достоинства "Royal Hotel", главный Waiter сделался ко мне благосклонен, и этому я обязан не личным достоинствам, а месту рождения - он узнал, что я русский. Имел ли он понятие о вывозе пеньки, сала, хлеба и казенного леса, я не могу сказать, - но он положительно знал, что Россия высылает за границу огромное количество князей и графов и что у них очень много денег. (Это было до 19 февраля 1861 года...
