что иногда такая "суть" бывает, которую будто бы и внушить совестно, но это возражение, очевидно, неосновательное, потому что человек надежный и благонравный от сам..
- Беги скорей на село, проси их ко мне, да не слушай никаких отговорок. - Я уж их звал, сударь, и они сейчас будут, - пробормотал сквозь зубы Андрей...
Чтo былo бы здecь, ecли бы в пoлoвoдьe Дoнeц нe yнocил cвoим тeчeниeм вceгo этoгo "зoлoтa" вмecтe c oбвaлившимиcя бepeгaми кpyчи! Пocpeдинe пycтoши был вpыт кpeпкий cтoлб...
Объемная старость В конце 80?х Джулиан Барнс, не удовлетворившись должностью наследника Ивлина Во, с успехом поиграл с постмодернизмом — в результате получилась «История мира в 10 1/2 главах», едва ли не самая знаменитая его книга. Другого столь удачно раскопанные постмодернистские бездны поглотили бы с головой; Барнс, однако, с легкостью выскользнул из собственных стилистических хитросплетений. Еще одно тому доказательство — сборник довольно свежих его рассказов. Персонажи «Лимонного стола» — старики, иногда бодрые, иногда с любопытством заглядывающие за гробовой порог. Дважды Барнс говорит о знаменитостях: о Тургеневе, влюбившемся в актрису Савину, и о Сибелиусе, который никак не может, да и не особо хочет, досочинить свою Восьмую симфонию. Остальные же персонажи сборника мало чем примечательны; жизнь их полна в лучшем случае маленькими радостями. Отставной полковник раз в год сбегает от жены, чтобы провести два часа с пожилой подругой-проституткой; в кровати они мучаются изжогой и вспоминают былые сексуальные радости. Бюргер-лесопромышленник много лет молча любит чужую жену — чтобы на смертном одре от неловкости нахамить ей вместо запоздалого признания. Престарелый педераст-меломан, которого разлюбил любовник, утешается тем, что ставит подножки слишком сильно кашляющим посетителям концертов классической музыки. Как правило, литературные описания старости — повод поговорить о смерти. Барнс, похоже, использует их с другой целью — как способ запихнуть в малоформатный жанр несвойственный ему объем. Старость — итог, кульминация, в которой, при должном мастерстве, можно различить всю прожитую жизнь. «Лимонный стол» по сути мастер-класс Барнса, как будто на спор уместившего в маленькую книжку одиннадцать полноценных романов; мастер-класс, особенно полезный российским писателям, большинству из которых куда проще сочинить двухтомное страшилище о сути всего, чем внятный рассказ.
Преображение профессора Барнс — один из главнейших современных английских писателей, чуть ли не воплощение духа британской литературы. У нас его уже издавали («Англия, Англия» — издевательский взгляд на проблему британской самоидентификации; «История мира в 10 1/2 главах» — постмодернистское переложение библейской истории). «До того, как она встретила меня» — роман, вышедший в свет еще в 1982 году. Ни постмодернизма, ни сатиры здесь нет и в помине; это история трагичного саморазрушения любви, превращения ее в нелепое и смертельно опасное безумие. Персонажи романа — привычные маски английской литературной комедии дель арте: университетский профессор, сорокалетний интеллигент; его бывшая жена-стерва; образцовая жена нынешняя, бывшая актриса; бородатый и аморальный богемный охламон, писатель средней руки. Что-то подобное в той или иной конфигурации встречалось и у отца и сына Эмисов, и у других островитян. Барнс же, вместо того чтобы с умеренной иронией описывать вялотекущие душевные смуты своих героев, заставляет их корчиться в запредельных муках. Профессор, потративший пятнадцать лет на бессмысленный брак, вроде бы наконец обрел личное счастье. Однако ему никак не удается смириться с тем, что его новая жена с молодых лет жила весьма полнокровно. С мучительным сладострастием он отслеживает следы ее прошлой жизни — в кино, где показывают старые фильмы с ее участием, в собственных снах, где его навещают гротескные тени ее бывших любовников. Профессор остается наедине со своим собственным безумием; продуктом полураспада идиллии оказывается безысходная ревность. Барнс демонстрирует, как идеальная любовь трансформируется в паранойю. Однако интереснее другое. «До того, как она встретила меня» — доказательство того, что изящная коробочка комфортного, ироничного английского романа практически лишена дна, раз в ней можно разместить столь взрывоопасное содержание.
Тем временем:
.....
II
Через час уже мужик ехал широким-широким полем. В нем совершенно
терялся и сам мужик, и его лошадь, и телега. Словно муха, ползли эти три
существа по тугой дороге, между кособокими вешками, густыми хлебами - и ни
эти хлеба и вешки, ни раскаленное небо, ни ослепительно яркое солнце, никто
и ничего не подсказывало мужику, что это такое везет он; а он все думает,
все это он упорно всматривается в горящую полдневным пожаром даль, не
покажется ли там кто-нибудь, кто бы сказал ему, что это такое именно.
Зеленый калач пришел к концу, - ничего не осталось делать, как только
сидеть и думать, думать и пугаться. Тоска!..
- Надо полагать: штрафные это какие-нибудь? - наконец предположил
мужик. - Нонича это пошли все штрафы... Беда!
"Это точно!" - тосковали сожженные солнцем хлеба, деревья и травы.
- А может, и другое что? - продолжалась мужицкая дума тоскливая. -
Может, и набор какой, ведь оно не узнаешь.
"Как узнать! - соглашались хлеба, деревья и травы. - Простому,
слепому человеку про это никак невозможно узнать".
Но не слышит мужик этих голосов тайных, которые редко кто может
слышать. Все молчит около него, - и едет он - и тоскует и думает, что как
бы в селе на миру, чего доброго, не притаскали его за такие дела всем
миром-собором.
- Тут как раз на поронцы наскочишь, да еще, пожалуй, полведра велят
становить. Нонича на этот счет осторожно!..
Но вот впереди показалась небольшая партия солдат, с ружьями, тяжелыми
ранцами, в расстегнутых шинелях, в красных ситцевых нагрудниках, толсто
подбитых ватой, У редкого из них не было в руках гармоники, а один из партии
так даже играл барыню на самоделковой скрипке и в то же время, несмотря на
страшную жару, бойко подплясывал...
