Напомню, что рецензируемый роман Джулиана Барнса называется "История мира в 10 1/2 главах". Подвох тут чувствуется сразу: и дело не только в том, что это вовсе не роман, но и в том, что глав в нем не десять с половиной. (А сколько? Двенадцать с половиной, если считать седьмую главу за три? Девять с половиной, если не считать последнюю за главу вовсе? И вообще, почему автор остановился на какой-то цифре? Почему вообще остановился? Можно было продолжать и дальше, и пусть трагедия нескончаемо переходит в фарс, жуки-древоточцы подтачивают сюжетную связность, а битум, который используют для производства черной краски и смоления днищ, скрепляет все воедино.)
Наверное, у книги просто неправильное название. Автор с его псевдополиглотскими штудиями, наверняка предчувствовал и русский перевод и, следовательно, те возможности, которые открываются для расшифровки тайного имени его творения. В предложенном отечественному читателю названии имя это тонко зашифровано: книга Барнса, кончно же, должна называться "Десять с половиной мировых историй."
"Мировых" в разговорном, полузабытом смысле - оценочном. Говоря современнее -"классных".
2. Между историей и байкой
"Истории" - удачное слово для определения того, что пишет Барнс. "Текст", конечно, точнее, но вместе с тем тавтологичнее. "Постмодернисткий текст" и того круче: будто бы "постмодернистичность" (postmodernity) является свойством текста, а не его восприятия. Да покажите мне такой текст, который будучи помещен между Лиотаром и Халиповым, не покажется постмодернистким!
То, что требуется от романа или сборника рассказов, не обязательно для историй. Истории не должны быть ни новыми, ни, тем более, глубокими - зато они должны быть интересными и занимательными. Такими, чтобы их было приятно рассказать и забавно слушать.
Впрочем, в слове "история" все же есть какой-то оттенок преднамеренности: истории рассказывают не только, чтобы развлечь, но и чтобы научить, объяснить или убедить. История, рассказанная без задней мысли превращается в байку, и, возможно, это слово точнее описывает то, что делает Барнс. 1
Впрочем, байка во многом антипсихологична, она обычно делает упор на события и слова, тогда как история зачастую интересуется психологией персонажа не меньше, чем его поступками.
Психология - палка о двух концах, и от того, у какого конца захочет стать читатель, зависит, как он расценит рассказываемое, поскольку та эстетика, которой пользуется автор "10 с половиной глав", не позволяет различить психологию и ее стилизацию.
Вот вторая глава, "Гости", рассказ о телевизионщике и специалисте по сравнительному анализу культур Франклине Хьюзе, пошедшем на сотрудничество с террористами для спасения своей подруги. Душевные движения нового Ноя выписаны столь подробно, что трудно не заподозрить подвоха: перед нами не психологическая зарисовка, а тонкая стилизация "экзистенциального рассказа" - пограничная ситуация, свобода, выбор, ответственность, абсурд. От того, насколько читатель захочет разглядеть "сделанность" вещи, зависит расценит он ее как байку или как историю.
3. Пол и Линда, Джон и Йоко.
Почему, все-таки, только десять с половиной глав, а не, скажем6 тысяча и одна глава? Ведь какие возможности открывались перед автором, сколь много кораблей еще бороздило поверхность и глубины вод. Если уж Барнс не брезгует пересказом старых сюжетов, то почему, упоминая Иону, он обходит молчанием то великое множество китов, описанных Мелвиллом в эпиграфах, примечаниях и отступлениях? Почему рассказывая об одиссее корабля еврейских беженцев, не упоминает "Корабль дураков", книгу К.А.Портер и фильм С.Крамера - а заодно и поэму Брандта? Со снобистким презрением отвергает все четыре вечные сюжета, увиденные слепым классиком - при том, что два из них напрямую связаны с морем, а один - еще и воспет другим классиком, соотечественником незадачливого Франклина Хьюза? 2 С небрежностью, недопустимой для человека 80ых, обходит молчанием милые сердцу каждого образы массовой культуры - почему, ну почему не упоминает о том, что Дональд Дак служил на флоте?!
Впрочем, один реверанс в сторону движущихся и рисованных картинок Барнс все же сделал: вспомни, внимательный читатель, как звали двух кошек, спасенных уцелевшей героиней четвертой истории и еще раз посмотри на заголовок настоящей главы. Да-да, это, по-моему, субмарина. Причем желтая.
Кстати, почему забыт подводный корабль капитана Немо и, если уж мы два предложения назад процитировали "Нового Жюля Верна", то и осьминог Ося, внутренности которого были столь детально описанны его тезкой. Нет, видимо Барнс все-таки не читает по-русски (а английский перевод появился слишком поздно) - он бы как пить дать оценил изобретательность давнего поклонника Одена. 3
Иначе говоря, как положено писать в рецензиях, "обсуждаемая книга не свободна от недостатков". Например, она не достаточно энциклопедична. Впрочем, полного сборника баек в природе и быть не может: хорошо рассказанная байка неизбежно пораждает несколько новых.
4. Между постмодернизмом и Поу-Моу.
Еще Джон Барт говорил, что удел постмодерниста - рассказывать истории и травить байки (впрочем, он не употреблял не только слова "байка", но и слова "постмодернизм"4). Спустя два десятилетия Барнс прилежно выполняет его завет.
Еще раз отметим: байка - идеальный жанр бытового постмодернизма. Она не навязчива, не моралистична и - цитирую -"основана на новом понимании соотношения между индивидуальным и типовым, неповторимым и всеобщим"5 (Говоря об отечественных авторах - байку лихо постмодернизирует Кривулин в "Шмоне", Пелевин в "Синем фонаре", Кибиров в "Сортирах"!)
К сожалению одних и радости других, различных подходов к постмодернизму столь много, что десяти с половиной глав явно не хватает, чтобы отразить их все. Тем не менее нам успевают продемонстрировать деантропоцентрализацию, деконструкцию бинарных оппозиций, "понятие энтропии на бытовом уровне" и т.д. и т.п. И это не говоря об экологии и феминизме, активно к постмодернизму привязываемых.
Разумеется, и отношение к истории, которое демонстрирует автор, и способ нелинейного повествования, организуемого за счет мотивных перекличек между главами, тоже традиционно постмодернистичны. Достаточно вспомнить, что когда автору "Истории мира..." было всего шестнадцать вышел в свет первый роман Томаса Пинчона "V.", в котором история предстала заговором без цели и организатора, неким параноидальным коллажем в пяти с половиной главах. Можно упомянуть также "Хазарский словарь" М.Павича и другие книги.
Когда постмодернисткий прием становится слишком узнаваемым, то он превращается в поп-постмодернизм, постмодернизм для масс, в то, что молодые американцы называют "Поу-Моу" ("Po-Mo"). Хотя насколько превращается - зависит от каждого отдельно взятого читателя.
5. С горних высот - на горные вершины.
И не пытайтесь нас уверить в том, что темы для глав выбран Барнсом случайно - как бы не так! Все самые модные вопросы перечислены через запятую: терроризм, ядерная угроза, гендерное неравноправие, женщина и природа, искусство и действительность, вера и наука... Почему-то отсутствует тема отвественности ученых за свои исследования - она, вероятно, оставлена на съедение крайтоновско-спилберговским динозаврам.
Зато обойдены молчанием все "вечные" вопросы, напрашивающиеся при одном только воспоминании о всемирном потопе, уничтожении Ниневии и прочих массовых акциях. Конечно, проблема дискриминации трансвеститов, заставляющего восьмидесятилетнего Бизли скрывать "правду"6 о своем спасении с "Титаника", куда как важнее вопросов теодеции, Афин и Иерусалима, божественной справедливости и т.д. О последних, как известно, в приличном обществе не принято говорить уже лет двадцать.
Впрочем, при желании кое-что можно обнаружить в глубине - сколь бы двусмыслено не звучало это слово, применительно к книге, толкующей про потопы и кораблекрушения. Так, возможно, в восьмой главе пародически слиты в один несколько увенчанных лаврами фильмов: "Миссия" Ролана Жоффе (иезуиты, индейцы, Амазонка) и "Агирре, гнев Божий" Вернера Херцога (Амазонка, индейцы, плоты). Деспотизм Херцога загнавшего всю съемочную группу в дебри Амазонки и его конфликты с игравшим главную роль Клаусом Кински давно уже стали одной из легенд современного кино.
Но, к чему я это? Ах, да "гнев Божий", скрытая аллюзия на ту же Ниневию и тот же Потоп.
И если эта интерпретация не смела и не произвольна, то похороните меня на склоне горы Арарат.
Интермедия.
(С горных вершин - на зияющие высоты)
Дело не в том, что история повторяется дважды и второй раз - как фарс; и уж вовсе не в том, что она рыгает съеденным два столетия назад сэндвичем с луком; просто, как сказал Александр Зиновьев, фарс повторенный многократно - это и есть трагедия.
Когда он говорил "многократно" - он имел в виду "много больше, чем десять с половиной раз".
6. Что движет солнце и светила?
Однако жанр байки тем и хорош, что снимает как несущественные все описанные выше оппозиции, превращая негативную оценку в свою противоположность.
Легкось восприятия - одна из характернейших черт байки: перекрестные ссылки подчеркнуты, аллюзии опознаваемы, цитаты ловятся с лету. Байка держится не на идеях, а на изящности и тематике - поэтому ей противопоказана речь от "всамделишнего" первого лица, которую мы слышим в "Интермедии" или истории Ионы, где претензия Барнса на новизну несколько раздражает своей неоправданностью.
Но в большинстве случаев отсутствие претензии и новизны становится тем самым битумом, который скрепляет рассказываемые истории воедино: вот мы все собрались на кухне (или где они там собираются, в своей Англии?) и стали травить друг другу байки, которые - в силу политической корректности и общего круга чтения - сопрягаются не столько заявленными мотивами потопа, ковчега, горы и т.д., сколько общим культурным фоном, на котором рассказ о суде над жуком-древоточцем неизбежно вызывает байку про экологически чистую душой Кэт Феррис, слишком любившую северных оленей.
Каждый расскажет что может и как может: один - просторечиво и красноречиво (вот и задана тема!), другой - сдерженно и напряженно, третий - скрупулезно и специально (такие-то дела и разбирают в Раю юристы), четвертый - впрочем, скорее, четвертая - предменструально и сентиментально (и очень трогательно: имена всех людей я вспоминал по тексту, а кошек запомнил сразу)...
Каждый - как может. Конечно, байки приятнее слушать, чем занудное эссе, на некоторое жалко даже полновесной единицы - пусть себе стоит, как половинка дома, которой словно не существует на самом деле. У того, кто его построил не выдержали нервы - и он стал говорить нам о любви, что, как пытается нас уверить через пару десятков страниц А.Якимович, скорее "русская болезнь", чем западный синдром. То есть читатель оказывается в очередной раз обманут: сохранив весь инструментарий постмодернисткого романа и наподая на историю с деконструктивистким пафосом автономного человека, Барнс взамен подсовывает "любовь и правду". Как говориться, клин клином. Точнее, хрен редьки.
Если он может произвносить "любовь и правду" на полном серьезе, то остается ему позавидовать и удивиться, как он умудрился написать остальные десять глав. Та ситуация постмодернизма, "в которой нам выпало жить"7 не позволяет нам употреблять подобных слов без кавычек: не случайно, для своего хрестоматийного примера Эко выбрал именно объяснение в любви. 8
Барнсовская "Интермедия" превращает здоровый постмодерн всего романа в какой-то "постмодернизм с человеческим лицом", который рядом с Бодрийяром и Лиотаром смотрится столь же беззащитно и нежизнеспособно, как Дубчек на фоне брежневского танка.
Впрочем, для многих его беззащитность и нежизнеспособность оборачивается успокаивающей безобидностью. Так что расходясь по домам, мы чувствуем, что мы все - свои ребята, нас когда-то волновали одни и те же проблемы, мы не прочь их обсудить и сейчас, мы все еще читаем книжки и можем легко процитировать хрестоматийного Одена, вечер удался и жизнь прожита не зря.
7. Пробуждение.
И все-таки - зачем Барнсу понадобилась десятая глава, в которой нет ни горы, ни ковчега, ни воды? Мне кажется, именно в ней следует искать ответ на вопрос, почему автор вдруг остановился, когда можно было насочинять еще столько баек.
Эстетика, выбранная автором, помещает читателя в подобие описанного им рая: неприятности не портят удовольствий, а ужасы - не пугают. И - ради Бога - никаких "вечных вопросов", религиозных терзаний и неразрешимых моральных дилем. Но хотя каждый день, проведенный в этом Раю, почти совершенен, чем дольше в нем находишься, тем сильнее ощущение неудовлетворенности и скуки. Десяти тысячелетий вполне достаточно. Еще пятьсот лет будут излишними.
Но, с другой стороны, мы же хотим именно этого. Лично я, сколько бы не бранился на Барнса, ничего другого и читать не буду.
Так что - прятного отдыха. Мы по горло сыты настоящими страданиями и всамделешним ужасом. Мы хотим отдохнуть в приятной компании, чувствуя легкое интеллектуальное напряжение и необременительную обеспокоенность глобальными проблемами. И - слава Богу - нам предлагают не суррогат, а настоящее райское наслаждение. Заряжает энергией на целый день. Барнс - это класс.
1. Феноменальный успех книг Довлатова служит еще одним доказательством, что в последние годы в России культура байки подменила традиционную советскую культуру анекдота. Анекдот опрокидывает традиционные семантические оппозиции, байка игнорирует их. Анекдот весь устремлен к ударной концовке, байка прежде всего демонстрирует определенный способ эстетизации жизни.
2. В разных рассказах Борхес приводит разный перечень этих сюжетов; в самом известном из них -"Четырех циклах" - он говорит о четырех вечных сюжетах: "о городе, который штурмуют и обороняют герои", "о возвращении", "о поиске" и "о самоубийстве бога". Второй и третий - классические истории о путешествиях; первая из них и использована Джойсом.
3. Столь любимому Барнсом "1 января 1939 года" Бродский посвятил специальное эссе, а в своей маленькой поэме "Новый Жюль Верн" превратил историю "Наутилуса", принимаемого за гигантского спрута, в историю осьминога, принимаемого за подлодку. Тем самым, только подразумеваемый в "30000 лье..." сюжет об Ионе, проглоченном китом, еще больше актуализируется. Выписываю процитированное место, отсылая интересующихся к "Вестнику РХД", сборнику "Урания" и многочисленным отечественным перепечаткам:
"Ирина!" "Я слушаю". "Взгляни-ка сюда, Ирина".
"Я же сплю". "Все равно. Посмотри-ка, что это там?" "Да где?"
"В иллюминаторе". "Это...это, по-моему, субмарина".
"Но оно извивается!" "Ну и что из того? В воде
все извивается". "Ирина!" "Куда ты тащишь меня?! Я раздета!"
"Да ты только взгляни!" "О Боже, не напирай!
Ну, гляжу. Извивается... но ведь это... Это...
Это гигантский спрут!.. И он лезет к нам! Николай!.."
4. В 1966 году Барт писал: "Теперь я возвращаюсь к Сервантесу, Филдингу, Стерну и "1001 ночи", к искусственному обрамлению и повествованиям, связанным друг с другом. Мне интересны нарративные приемы; меня интересует то, что можно делать с языком". ("Героическая комедия", "Newsweek", Aug. 1966)
5. А.Зверев. Послесловие к рецензируемому роману.
6. Все-таки, никак не могу в рецензии на ПМ-роман писать это слово без кавычек.
7. Редакционная врезка к "Литературному гиду"
8. "Постмодернисткая позиция напоминает мне положение человека, влюбленного в очень образованную женщину. Он понимает, что не может сказать ей "люблю тебя безумно", потому что понимает, что она понимает (а она понимает, что он понимает), что подобные фразы - прерогатива Лиала. Однако выход есть. Он должен сказать: "По выражению Лиала - люблю тебя безумно"." ("Заметки на полях "Имени розы"" )
