Напомню, что рецензируемый роман Джулиана Барнса называется "История мира в 10 1/2 главах". Подвох тут чувствуется сразу: и дело не только в том, что это вовсе не роман, но и в том, что глав в нем не десять с половиной. (А сколько? Двенадцать с половиной, если считать седьмую главу за три? Девять с половиной, если не считать последнюю за главу вовсе? И вообще, почему автор остановился на какой-то цифре? Почему вообще остановился? Можно было продолжать и дальше, и пусть трагедия нескончаемо переходит в фарс, жуки-древоточцы подтачивают сюжетную связность, а битум, который используют для производства черной краски и смоления днищ, скрепляет все воедино.)
Наверное, у книги просто неправильное название. Автор с его псевдополиглотскими штудиями, наверняка предчувствовал и русский перевод и, следовательно, те возможности, которые открываются для расшифровки тайного имени его творения. В предложенном отечественному читателю названии имя это тонко зашифровано: книга Барнса, кончно же, должна называться "Десять с половиной мировых историй."
"Мировых" в разговорном, полузабытом смысле - оценочном. Говоря современнее -"классных".
2. Между историей и байкой
"Истории" - удачное слово для определения того, что пишет Барнс. "Текст", конечно, точнее, но вместе с тем тавтологичнее. "Постмодернисткий текст" и того круче: будто бы "постмодернистичность" (postmodernity) является свойством текста, а не его восприятия. Да покажите мне такой текст, который будучи помещен между Лиотаром и Халиповым, не покажется постмодернистким!
То, что требуется от романа или сборника рассказов, не обязательно для историй. Истории не должны быть ни новыми, ни, тем более, глубокими - зато они должны быть интересными и занимательными. Такими, чтобы их было приятно рассказать и забавно слушать.
Впрочем, в слове "история" все же есть какой-то оттенок преднамеренности: истории рассказывают не только, чтобы развлечь, но и чтобы научить, объяснить или убедить. История, рассказанная без задней мысли превращается в байку, и, возможно, это слово точнее описывает то, что делает Барнс. 1
Впрочем, байка во многом антипсихологична, она обычно делает упор на события и слова, тогда как история зачастую интересуется психологией персонажа не меньше, чем его поступками.
Психология - палка о двух концах, и от того, у какого конца захочет стать читатель, зависит, как он расценит рассказываемое, поскольку та эстетика, которой пользуется автор "10 с половиной глав", не позволяет различить психологию и ее стилизацию.
Вот вторая глава, "Гости", рассказ о телевизионщике и специалисте по сравнительному анализу культур Франклине Хьюзе, пошедшем на сотрудничество с террористами для спасения своей подруги. Душевные движения нового Ноя выписаны столь подробно, что трудно не заподозрить подвоха: перед нами не психологическая зарисовка, а тонкая стилизация "экзистенциального рассказа" - пограничная ситуация, свобода, выбор, ответственность, абсурд. От того, насколько читатель захочет разглядеть "сделанность" вещи, зависит расценит он ее как байку или как историю.
3. Пол и Линда, Джон и Йоко.
Почему, все-таки, только десять с половиной глав, а не, скажем6 тысяча и одна глава? Ведь какие возможности открывались перед автором, сколь много кораблей еще бороздило поверхность и глубины вод. Если уж Барнс не брезгует пересказом старых сюжетов, то почему, упоминая Иону, он обходит молчанием то великое множество китов, описанных Мелвиллом в эпиграфах, примечаниях и отступлениях? Почему рассказывая об одиссее корабля еврейских беженцев, не упоминает "Корабль дураков", книгу К.А.Портер и фильм С.Крамера - а заодно и поэму Брандта? Со снобистким презрением отвергает все четыре вечные сюжета, увиденные слепым классиком - при том, что два из них напрямую связаны с морем, а один - еще и воспет другим классиком, соотечественником незадачливого Франклина Хьюза? 2 С небрежностью, недопустимой для человека 80ых, обходит молчанием милые сердцу каждого образы массовой культуры - почему, ну почему не упоминает о том, что Дональд Дак служил на флоте?!
Впрочем, один реверанс в сторону движущихся и рисованных картинок Барнс все же сделал: вспомни, внимательный читатель, как звали двух кошек, спасенных уцелевшей героиней четвертой истории и еще раз посмотри на заголовок настоящей главы. Да-да, это, по-моему, субмарина. Причем желтая.
Кстати, почему забыт подводный корабль капитана Немо и, если уж мы два предложения назад процитировали "Нового Жюля Верна", то и осьминог Ося, внутренности которого были столь детально описанны его тезкой. Нет, видимо Барнс все-таки не читает по-русски (а английский перевод появился слишком поздно) - он бы как пить дать оценил изобретательность давнего поклонника Одена. 3
Иначе говоря, как положено писать в рецензиях, "обсуждаемая книга не свободна от недостатков". Например, она не достаточно энциклопедична. Впрочем, полного сборника баек в природе и быть не может: хорошо рассказанная байка неизбежно пораждает несколько новых.
4. Между постмодернизмом и Поу-Моу.
Еще Джон Барт говорил, что удел постмодерниста - рассказывать истории и травить байки (впрочем, он не употреблял не только слова "байка", но и слова "постмодернизм"4). Спустя два десятилетия Барнс прилежно выполняет его завет.
Еще раз отметим: байка - идеальный жанр бытового постмодернизма. Она не навязчива, не моралистична и - цитирую -"основана на новом понимании соотношения между индивидуальным и типовым, неповторимым и всеобщим"5 (Говоря об отечественных авторах - байку лихо постмодернизирует Кривулин в "Шмоне", Пелевин в "Синем фонаре", Кибиров в "Сортирах"!)
К сожалению одних и радости других, различных подходов к постмодернизму столь много, что десяти с половиной глав явно не хватает, чтобы отразить их все. Тем не менее нам успевают продемонстрировать деантропоцентрализацию, деконструкцию бинарных оппозиций, "понятие энтропии на бытовом уровне" и т.д. и т.п. И это не говоря об экологии и феминизме, активно к постмодернизму привязываемых.
Разумеется, и отношение к истории, которое демонстрирует автор, и способ нелинейного повествования, организуемого за счет мотивных перекличек между главами, тоже традиционно постмодернистичны. Достаточно вспомнить, что когда автору "Истории мира..." было всего шестнадцать вышел в свет первый роман Томаса Пинчона "V.", в котором история предстала заговором без цели и организатора, неким параноидальным коллажем в пяти с половиной главах. Можно упомянуть также "Хазарский словарь" М.Павича и другие книги.
Когда постмодернисткий прием становится слишком узнаваемым, то он превращается в поп-постмодернизм, постмодернизм для масс, в то, что молодые американцы называют "Поу-Моу" ("Po-Mo"). Хотя насколько превращается - зависит от каждого отдельно взятого читателя.
5. С горних высот - на горные вершины.
И не пытайтесь нас уверить в том, что темы для глав выбран Барнсом случайно - как бы не так! Все самые модные вопросы перечислены через запятую: терроризм, ядерная угроза, гендерное неравноправие, женщина и природа, искусство и действительность, вера и наука... Почему-то отсутствует тема отвественности ученых за свои исследования - она, вероятно, оставлена на съедение крайтоновско-спилберговским динозаврам.
Зато обойдены молчанием все "вечные" вопросы, напрашивающиеся при одном только воспоминании о всемирном потопе, уничтожении Ниневии и прочих массовых акциях. Конечно, проблема дискриминации трансвеститов, заставляющего восьмидесятилетнего Бизли скрывать "правду"6 о своем спасении с "Титаника", куда как важнее вопросов теодеции, Афин и Иерусалима, божественной справедливости и т.д. О последних, как известно, в приличном обществе не принято говорить уже лет двадцать.
Впрочем, при желании кое-что можно обнаружить в глубине - сколь бы двусмыслено не звучало это слово, применительно к книге, толкующей про потопы и кораблекрушения. Так, возможно, в восьмой главе пародически слиты в один несколько увенчанных лаврами фильмов: "Миссия" Ролана Жоффе (иезуиты, индейцы, Амазонка) и "Агирре, гнев Божий" Вернера Херцога (Амазонка, индейцы, плоты). Деспотизм Херцога загнавшего всю съемочную группу в дебри Амазонки и его конфликты с игравшим главную роль Клаусом Кински давно уже стали одной из легенд современного кино.
Но, к чему я это? Ах, да "гнев Божий", скрытая аллюзия на ту же Ниневию и тот же Потоп.
И если эта интерпретация не смела и не произвольна, то похороните меня на склоне горы Арарат.
Интермедия.
(С горных вершин - на зияющие высоты)
Дело не в том, что история повторяется дважды и второй раз - как фарс; и уж вовсе не в том, что она рыгает съеденным два столетия назад сэндвичем с луком; просто, как сказал Александр Зиновьев, фарс повторенный многократно - это и есть трагедия.
Когда он говорил "многократно" - он имел в виду "много больше, чем десять с половиной раз".
6. Что движет солнце и светила?
Однако жанр байки тем и хорош, что снимает как несущественные все описанные выше оппозиции, превращая негативную оценку в свою противоположность.
Легкось восприятия - одна из характернейших черт байки: перекрестные ссылки подчеркнуты, аллюзии опознаваемы, цитаты ловятся с лету. Байка держится не на идеях, а на изящности и тематике - поэтому ей противопоказана речь от "всамделишнего" первого лица, которую мы слышим в "Интермедии" или истории Ионы, где претензия Барнса на новизну несколько раздражает своей неоправданностью.
Но в большинстве случаев отсутствие претензии и новизны становится тем самым битумом, который скрепляет рассказываемые истории воедино: вот мы все собрались на кухне (или где они там собираются, в своей Англии?) и стали травить друг другу байки, которые - в силу политической корректности и общего круга чтения - сопрягаются не столько заявленными мотивами потопа, ковчега, горы и т.д., сколько общим культурным фоном, на котором рассказ о суде над жуком-древоточцем неизбежно вызывает байку про экологически чистую душой Кэт Феррис, слишком любившую северных оленей.
Каждый расскажет что может и как может: один - просторечиво и красноречиво (вот и задана тема!), другой - сдерженно и напряженно, третий - скрупулезно и специально (такие-то дела и разбирают в Раю юристы), четвертый - впрочем, скорее, четвертая - предменструально и сентиментально (и очень трогательно: имена всех людей я вспоминал по тексту, а кошек запомнил сразу)...
Каждый - как может. Конечно, байки приятнее слушать, чем занудное эссе, на некоторое жалко даже полновесной единицы - пусть себе стоит, как половинка дома, которой словно не существует на самом деле. У того, кто его построил не выдержали нервы - и он стал говорить нам о любви, что, как пытается нас уверить через пару десятков страниц А.Якимович, скорее "русская болезнь", чем западный синдром. То есть читатель оказывается в очередной раз обманут: сохранив весь инструментарий постмодернисткого романа и наподая на историю с деконструктивистким пафосом автономного человека, Барнс взамен подсовывает "любовь и правду". Как говориться, клин клином. Точнее, хрен редьки.
Если он может произвносить "любовь и правду" на полном серьезе, то остается ему позавидовать и удивиться, как он умудрился написать остальные десять глав. Та ситуация постмодернизма, "в которой нам выпало жить"7 не позволяет нам употреблять подобных слов без кавычек: не случайно, для своего хрестоматийного примера Эко выбрал именно объяснение в любви. 8
Барнсовская "Интермедия" превращает здоровый постмодерн всего романа в какой-то "постмодернизм с человеческим лицом", который рядом с Бодрийяром и Лиотаром смотрится столь же беззащитно и нежизнеспособно, как Дубчек на фоне брежневского танка.
Впрочем, для многих его беззащитность и нежизнеспособность оборачивается успокаивающей безобидностью. Так что расходясь по домам, мы чувствуем, что мы все - свои ребята, нас когда-то волновали одни и те же проблемы, мы не прочь их обсудить и сейчас, мы все еще читаем книжки и можем легко процитировать хрестоматийного Одена, вечер удался и жизнь прожита не зря.
7. Пробуждение.
И все-таки - зачем Барнсу понадобилась десятая глава, в которой нет ни горы, ни ковчега, ни воды? Мне кажется, именно в ней следует искать ответ на вопрос, почему автор вдруг остановился, когда можно было насочинять еще столько баек.
Эстетика, выбранная автором, помещает читателя в подобие описанного им рая: неприятности не портят удовольствий, а ужасы - не пугают. И - ради Бога - никаких "вечных вопросов", религиозных терзаний и неразрешимых моральных дилем. Но хотя каждый день, проведенный в этом Раю, почти совершенен, чем дольше в нем находишься, тем сильнее ощущение неудовлетворенности и скуки. Десяти тысячелетий вполне достаточно. Еще пятьсот лет будут излишними.
Но, с другой стороны, мы же хотим именно этого. Лично я, сколько бы не бранился на Барнса, ничего другого и читать не буду.
Так что - прятного отдыха. Мы по горло сыты настоящими страданиями и всамделешним ужасом. Мы хотим отдохнуть в приятной компании, чувствуя легкое интеллектуальное напряжение и необременительную обеспокоенность глобальными проблемами. И - слава Богу - нам предлагают не суррогат, а настоящее райское наслаждение. Заряжает энергией на целый день. Барнс - это класс.
1. Феноменальный успех книг Довлатова служит еще одним доказательством, что в последние годы в России культура байки подменила традиционную советскую культуру анекдота. Анекдот опрокидывает традиционные семантические оппозиции, байка игнорирует их. Анекдот весь устремлен к ударной концовке, байка прежде всего демонстрирует определенный способ эстетизации жизни.
2. В разных рассказах Борхес приводит разный перечень этих сюжетов; в самом известном из них -"Четырех циклах" - он говорит о четырех вечных сюжетах: "о городе, который штурмуют и обороняют герои", "о возвращении", "о поиске" и "о самоубийстве бога". Второй и третий - классические истории о путешествиях; первая из них и использована Джойсом.
3. Столь любимому Барнсом "1 января 1939 года" Бродский посвятил специальное эссе, а в своей маленькой поэме "Новый Жюль Верн" превратил историю "Наутилуса", принимаемого за гигантского спрута, в историю осьминога, принимаемого за подлодку. Тем самым, только подразумеваемый в "30000 лье..." сюжет об Ионе, проглоченном китом, еще больше актуализируется. Выписываю процитированное место, отсылая интересующихся к "Вестнику РХД", сборнику "Урания" и многочисленным отечественным перепечаткам:
"Ирина!" "Я слушаю". "Взгляни-ка сюда, Ирина".
"Я же сплю". "Все равно. Посмотри-ка, что это там?" "Да где?"
"В иллюминаторе". "Это...это, по-моему, субмарина".
"Но оно извивается!" "Ну и что из того? В воде
все извивается". "Ирина!" "Куда ты тащишь меня?! Я раздета!"
"Да ты только взгляни!" "О Боже, не напирай!
Ну, гляжу. Извивается... но ведь это... Это...
Это гигантский спрут!.. И он лезет к нам! Николай!.."
4. В 1966 году Барт писал: "Теперь я возвращаюсь к Сервантесу, Филдингу, Стерну и "1001 ночи", к искусственному обрамлению и повествованиям, связанным друг с другом. Мне интересны нарративные приемы; меня интересует то, что можно делать с языком". ("Героическая комедия", "Newsweek", Aug. 1966)
5. А.Зверев. Послесловие к рецензируемому роману.
6. Все-таки, никак не могу в рецензии на ПМ-роман писать это слово без кавычек.
7. Редакционная врезка к "Литературному гиду"
8. "Постмодернисткая позиция напоминает мне положение человека, влюбленного в очень образованную женщину. Он понимает, что не может сказать ей "люблю тебя безумно", потому что понимает, что она понимает (а она понимает, что он понимает), что подобные фразы - прерогатива Лиала. Однако выход есть. Он должен сказать: "По выражению Лиала - люблю тебя безумно"." ("Заметки на полях "Имени розы"" )
Тем временем:
... Вдруг вовсе лишнее; близкое повторение слова в тебе портит стихи, а не усиливает. Сказавши: он жив в тебе, не странно ли говорить: мне кажется, в тебе вновь дышит и пр. Как искусно у Расина развертывается одна мысль из другой: что я сказала? он не умер; он жив в тебе: мне мнится всегда, что я вижу пред собою моего супруга.
Ипполит
Я вижу, мой отец, сей доблестный герой, и пр.
[Je vois de votre amour l'effet prodigieux...]
Последнее ненужное полустишие есть вставка переводчика, который пропустил стих Расина: я вижу чудесное действие любви твоей. Пропуск, по моему мнению, весьма важный, ибо как мог Ипполит не изъявить своего внимания к столь живому мечтанию Федры? Не дать ему благовидных причин в собственных глазах ее?
Федра
Смой стыд чудовища ужаснейшего кровью.
Расстановка слов в этом стихе неудачна; смой стыд... неприятное стечение звуков, да и мысли сей у Расина нет.
Вдова Тезеева горит к тебе любовью!
Нет, нет, чудовища не должен ты щадить;
Вот сердце! меч в него ты должен свой вонзить.
Да страшное скорей бесчестие сотрется;
Я чувствую, оно само на меч твой рвется.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Отдай ты мне свой меч.
[Delivre l'univers d'un monstre qui t'irrite.
La veuve de Thesee ose aimer Hippolyte!
Crois moi, ce monstre affreux ne doit point t'echapper.
Voila mon coeur, c'est la que ta main doit frapper.
Impatient deja d'expier son offense...
